Энджли — великолепный актер, умеющий владеть аудиторией, заставить ее плакать, смеяться, подпевать. Кстати, на сцене всегда под рукой есть джаз, воздающий хвалу господу. Религиозный пафос и жар святого отца кажутся мне поддельными, хорошо отрепетированными, но дикция и умение держаться на сцене завидные.
Сегодня Энджли демонстрирует людей, «излечившихся» от недугов верой в Христа. Перед камерой проходят юная наркоманка, услышавшая глас божий и вернувшаяся на стезю воздержания; старуха, вылечившая радикулит земными поклонами; негр, избавившийся от хромоты искренними молитвами. Покончив с демонстрацией, Энджли приступает к «исцелению» больных сам, здесь же, на глазах притихшей аудитории. Первой к нему подводят глухую девочку. Святой отец кладет руки на ее голову, делает пассы, напоминающие массаж ушей, что-то жарко шепчет и внезапно с воплем «аут!» быстро отводит руки. Этот жест и возглас должны, по-видимому, означать, что болезнь отступила. Энджли словно гипнотизирует девочку: «Скажи «бэби»»,— кричит он ей в ухо. «Бэби»,— словно эхо, слабо отзывается ребенок, угадав слово по движению губ. Люди в зале рукоплещут, плачут, неистовствуют, обнимают друг друга. А дальше все идет, как по конвейеру: одним Энджли «возвращает» слух, другим — зрение, у третьих отбирает костыли. И все с такой легкостью, которой позавидовал бы сам Христос. Спектакль тиражируется на миллионах телеэкранов. И не знаю, что хуже — ультрамодный проповедник в манишке или первобытный шаман в перьях?
В конце дня дотрагиваюсь до кнопки выключения телевизора— в комнате становится тихо, словно ветер, бушевавший в лесу, внезапно стих. Так чего же хотят филиппинцы, чего страшатся? Пестрые кадры, проплывая перед глазами, складываются в одну картину: хотят носить часы «сейко», пить кофе «нескафе», быть здоровыми, иметь дом, работу, детей, выиграть в лотерею, на петушиных боях, танцевать диско; страшатся заболеть, потерять работу, боятся очередной инфляции, повышения квартирной платы и неуверенности в цштрашнем дне.