На таких раутах меня всегда поражали две вещи: руки женщин, надежно закованных в броню безупречного этикета, и их «эрудиция». Руки, никогда не знавшие работы. Выхоленные, сверкающие бриллиантами и маникюром, но удивительно анемичные, вялые, а потому неприятные в прикосновении. Обычно не знаешь, о чем говорить с обладательницами таких рук. Правда, всегда находится «интеллектуалка» — «знаток» русской жизни, и особенно литературы. Нашлась такая и на этот раз. К зависти окружающих, она бегло сыпала именами писателей — Толстой, Достоевский, Чехов.
— Русская литература,— вещала она, затягиваясь тонкой коричневой сигаретой,— это удивительно! Выше всех я ставлю Николая Гоголя и ...Родиона Раскольникова.
Я мягко заметила, что на языке столь близкого ее сердцу Николая Гоголя это называется «спутать божий дар с яичницей». Наш диспут был прерван хозяйкой, пригласившей всех к танцам.
Танцы были бальные, парные — с поклонами и реверансами, с переменой партнеров. Среди танцующих я заметила жизнерадостного хромого человека. Попав ко мне в партнеры, он сказал:
— Не правда ли, Питер Ли — милейший человек? Я давно его знаю. Мы из одного... танцевального клуба.
Не успела я отреагировать, как такт переменился, он подхватил другую партнершу и лихо с ней умчался.
...Рядом с «деревнями миллионеров» — район трущоб Тондо, раковая опухоль города. Между этими двумя районами такой контраст, что трудно понять, как они сосуществуют. В лачугах Тондо, сколоченных из обрезков жести и ящиков, в которых прибывают грузы в порт, ютятся тысячи отверженных—рабочие, докеры, грузчики и прочий «малозначащий» люд. Улицы забросаны рваной бумагой, пустыми консервными банками. У зловонных канав на кучах гниющего мусора играют дети... Солнце и дожди — единственные санитары района. По официальным данным, в трущобах Тондо живут больше миллиона скваттеров — приехавших в поисках работы обездоленных бедняков. Дизентерия, туберкулез, малярия — их удел.